Она наклонилась к нему, и Фаррелл ощутил, как качнулся заливающий кухню солнечный свет.

- Может быть, я и самый старый, - ответил он. - А вот насчет близкого не уверен. Я не видел Бена семь лет, Зия.

- В Калифорнии самый старый это и есть самый близкий, - отвечала она. - У Бена здесь есть друзья, в университете, люди, которым он не безразличен, но нет никого, кто по-настоящему знал бы его, только я. А тут появляетесь еще и вы. Все это очень глупо.

- Да, пожалуй, - Фаррелл потянулся за маслом. - Потому что теперь вы - ближайший друг Бена, Зия.

Большая овчарка, сука, вошла в кухню и гавкнула на Фаррелла. Покончив с этой формальностью, она положила морду ему на колено и распустила слюни. Фаррелл дал ей немного болтуньи.

Зия сказала:

- Вы знали его тринадцатилетним. Что он собой представлял?

- У него был высокий блестящий лоб, - сказал Фаррелл,- и я прозвал его "Тугоротым".

Зия рассмеялась, так тихо и низко, что Фаррелл едва услышал ее переливы этого смеха звучали словно бы где-то за самой гранью его чувств. Фаррелл продолжал:

- Он был дьявольски хорошим пловцом, совершенно потрясающим актером и в старших классах тянул меня один год по тригонометрии, а другой по химии. На уроках математики я обычно корчил ему рожи, стараясь рассмешить. Кажется, отец его умер, когда мы еще были мальчишками. Он терпеть не мог мою клетчатую зимнюю шапку-ушанку, и обожал Джуди Гарланд, Джо Вильямса и маленькие ночные клубы, в которых все шоу состоит из пяти человек. Вот такую ерунду я и помню, Зия. Я не знал его. Думаю, он меня знал, а меня тогда слишком занимали мои прыщи.

Она все еще улыбалась, но выражение лица ее, подобно смеху, представлялось частью совсем другого, более медленного языка, в котором все, что он понимал, означало нечто иное.