– Долго еще?

Я взглянул на ее побелевшие губы и на всякий случай обнял за плечо.

– Сейчас, сейчас, – пообещал я, имитируя энтузиазм. – Мне кажется, я что-то уже заметил. Оно как бы сдвинулось. Чуть-чуть.

– Еще часов десять так простоим – и оно вообще уйдет, – равнодушно заметил Федор Борисович.

Оранжевый диск солнца висел над горизонтом, как прибитый. Только иногда, казалось, слегка подрагивал в небесном мареве, как подрагивала рука нашего гостя, сжимавшая стакан с соком – с каждой секундой все сильнее.

– Не получается! – Анечка обернулась к нам, ища поддержки. – Сегодня не получается.

– Ничего, Анют. – Я подумал, что если улыбнусь еще на миллиметр шире, то уже никогда не смогу вернуть лицу его естественное выражение – усталость пополам с озабоченностью. – Не расстраивайся. Ты просто еще маленькая, а солнце – во-он какое большое! Вот вырастешь…

– Я не вырасту!

– Анюта, не капризничай!

– Вчера у меня получалось!

И Анечка выбежала из комнаты, прикрывая лицо ладошками.

– А завтрак? – окликнула ее Нина, но слабо, так что даже я едва расслышал.

– Может, не стоило так-то? – падая на диванчик, спросила Софочка, и руки ее были белее бретелек сарафана, а от лица, казалось, остались только тени, тушь и капелька помады.

– А как? – грустно усмехнулся я.

– Как-то… я не знаю, с большим тактом… – Она тоже вымученно улыбнулась, уловив в своих словах каламбур.

– Да правильно все, – отрезал Федор Борисович. – Три года ребенку, какое там! Вот будет десять, тогда посмотрим. И сами покажем, если понадобится, а так… Э-эх!

Он сделал последний глоток и аккуратно поставил на стол в трех местах треснувший стакан.

В самом деле «Э-эх», подумал я, возвращаясь к остывшему тосту и измятой газете.

Двигать солнце – чушь, нонсенс! Никто не может двигать солнце.

Но, скажите мне, откуда у трехлетнего ребенка столько силы? Это же надо! Четыре – четыре! – взрослых человека, даже объединив усилия, чуть не надорвались, удерживая эту грешную планетенку на стационарной орбите!