- Мне пора, - говорю я. - Вечером обсудим кандидатуру Африки.

- Но чтобы аргументированно, - туманно произносит Матильда, стремительно удаляясь от трубки.

Двигаясь по направлению к нашей ванной, я встречаю пана Копыхальского. И наша ванная, и пан Копыхальский - это нечто особенное. Причем каждое (нечто) в своем роде. Поскольку человек априори является венцом творения (послушайте, Вы никогда не стояли в очереди в туалет?), то о нем в первую голову.

Пан Копыхальский - стопроцентный, чистокровный, чистопородный поляк, шестое или седьмое поколение предков которого живет в Киеве. Что не мешает, однако, сберечь самобытность польского характера, его темперамент, повадки и аристократические манеры. Он невысок ростом, худ, воспламеняется от любого брошенного на него взгляда, поэтичен и усат. Усы у него колючие, а поэзия - и того хуже. Потому что усы можно сбрить, а стихи?..

Наша ванная похожа на поэму сбрендившего гения. Она огромна и необъятна, как загрязненный химическими отходами океан. В ней все течет и все изменяется: отваливается пластами вечно сырая штукатурка, постоянно заклинивает кран горячей воды. Правда, кран с холодной водой тоже вторую неделю находится при последнем издыхании, но это уже стабильная агония, и мы к ней привыкли. Странного вида тряпочки замещают тут все технические новшества последних десятилетей; а желтый, как луна или сыр, кафель... Когда-то он здесь был, это точно.

Сама ванная спорит глубиной с Байкалом, объемами - с озером Чад, а вот возможность поплавать в ней приблизительно такая же, как в мираже, в пустыне Гоби. И все помещение сплошь заставлено тазами и тазиками разных форм и цветов, которые все соседи упоенно ссужают друг другу в период больших стирок или консервации.