После таких слов Зингер пришел в полное смятение и днями просиживал над микрокопиями медицинских справочников.

Макс — прекрасный товарищ, ученый и, как все мы, универсал: он наш летописец, врач, психолог, биолог, космоботаник — последователь академика Тихова, он верит в существование жизни на Марсе.

— Пусть в самых примитивных формах, но она есть! — любит он говорить при каждом удобном случае. — И вот увидите, я… то есть мы, ее обнаружим.

— Пока же он печется о нашем идеальном здоровье и выращивает овощи в корабельной оранжерее, попутно снабжая нас кислородом…

Я сдал вахту Антону, и мы вместе прошли в оранжерею — круглый отсек пяти метров в диаметре, четырех в высоту. С трудом протискались между стеблями лиан к лаборатории Зингера у противоположной стены. Там в обрамлении вьющегося шиповника, усыпанного крупными плодами, поблескивали дверцы шкафа, полного пеналов с реактивами, пробирками, необходимой аппаратурой. Он откинул крохотный столик и сиденье. С потолка свисала клетка специальной конструкции, а в ней висел, ухватившись клювом за прут, наш пятый член экипажа — попугай Феникс, белый с желтым хохолком. Полным именем его звал только Зингер, любивший во всем порядок, а мы просто — Феня, и он охотно откликался.

— Здравствуй, Феня! — приветствовал я его.

Попугай свистнул, засмеялся, подражая Антону, потом передразнил меня: «Здравствуй, Феня» — и спросил голосом Зингера:

— Когда все это кончится? Где выход? Был ли человек в более трагическом положении?

— Помолчи, Феникс! — прикрикнул Зингер. — Как ты стал болтлив. Сейчас банан получишь… Помолчи…

Но не тут-то было. Феня пронзительно свистнул и стал декламировать скорбным голосом, подвывая на концах фраз, как это делал Макс, читая свои «белые стихи»:

— О ностальгия! Проклятое томленье!

Когда ты выпустишь всех нас из душных объятий своих?