Но человека, возникшего на пороге, когда Давин отворил дверь черного хода, никто из нас прежде не видал. Но в этом не было ничего удивительного – к матушке приходило столько чужаков! Порой они нуждались в знахарке, мудрой провидице, в совете и помощи. Матушка была на редкость сведущей в растениях и целебных зельях для души и тела. А иногда – к счастью, куда реже – возникала нужда в Пробуждающей Совесть, и они уводили ее с собой.

– Мир дому сему! – приветствовал нас чужак и покосился на Страшилу, доходившего ему почти до пояса.

– Мир и тебе, – ответствовала матушка. – Заходи побыстрее в тепло. Пес ничего дурного тебе не сделает.

– Спасибо, – поблагодарил чужак, откидывая капюшон. – Но у меня к тебе спешное дело. Ежели ты, вообще-то, Мелуссина Тонерре!

Его волевое, строптивое лицо, обрамленное прядями мокрых черных волос, прилипших ко лбу, было бледным. Он выглядел как человек, которому пришлось долго и трудно скакать верхом.

– Это я. А твое имя?

– Я явился сюда не от своего имени, – сказал он, упорно избегая открыто встречаться с ней взглядом. – Я прискакал из Дунарка с грамотой от Дракана.

Вестник, пожалуй, не мог этого заметить, но я-то почувствовала, что матушка, услыхав его слова, вся оцепенела и напряглась.

Дунарк был расположен на побережье, оттуда до Березок немалый путь. Вряд ли незнакомец устремился бы в такую даль, коли требовалась просто целительница. А Пробуждающую Совесть призывают лишь тогда, когда совершено преступление.

– Позволь взглянуть! – молвила она.

Человек из Дунарка высвободил из-за пояса продолговатый кожаный футляр и протянул его моей матери. Я увидела на красной сургучной печати, запиравшей футляр, герб города – ворона, над морской волной.

Матушка разломила печать и вытащила из футляра свиток. Разгладив его, она поднесла грамоту к свету, чтобы прочитать ее. Мягкие отсветы масляной лампы сияли на ее блестящих золотисто-каштановых волосах, на узких длинных пальцах, державших свиток. Только лицо ее оставалось в тени.