— А ты бы попробовала, — уговаривала ее иногда Мышка.

— Ну что ты! — смеялась Динка. — Меня только на две строчки и хватает! Побормочу для себя и успокоюсь.

Но Мышке, зачитывавшейся Ахматовой, Блоком и другими поэтами, обязательно хотелось видеть в сестре хоть какие-нибудь проблески поэтического таланта.

— А ты прислушайся к себе, ведь вот у тебя рождаются какие-то строчки и мучают тебя…

— Да ничего меня не мучает, не стану я с этим и связываться! Еще чего не хватало!

Я не поэт — поэтому Я не пишу стихи, Не стану в ряд с поэтами, Не пустят в рай грехи!

весело отвечала Динка.

Но Мышка старательно собирала и записывала каждую услышанную от сестры строчку. На себя она не надеялась, а вот на сестру… Вдруг в ней что-то проявится…

— Проявится! Как же! К шестидесяти годам напишу тебе первые стихи про любовь…

Приду к тебе старушечкой Читать стихи свои… И нас с тобой под липами Освищут соловьи…

хохотала Динка.

— Да ну тебя! — отмахивалась Мышка. — Ты просто ленивая.

— И ленивая и бесталанная! — весело соглашалась Динка.

Такие разговоры часто бывали между сестрами, но с тех пор как Мышка поступила в госпиталь, они совершенно прекратились, у Мышки не хватало ни сил, ни времени на чтение стихов, и только один сборничек, «Четки» Ахматовой, она все-таки возила в своей сумке с медикаментами. А Блока клала под подушку, надеясь почитать вечером.

Динка с нежностью смотрит на спящую сестру, потом снова на пустынную ночную улицу. Как тихо! Хоть бы стук колес, скрип телеги… Но еще не время. «Может, и мне поспать?» — думает Динка и, придвинув к кровати свой ящик, усаживается на него, положив голову на подушку.

Динка спит так крепко, что даже не слышит знакомого стука колес во дворе, не слышит, как, сорвавшись с кровати, бежит по лестнице Мышка и громко спрашивает: