В эту минуту распахнулась дверь, и вошел Юрай Чуп, брат Марины Матейовой. Марина вздрогнула, глаза у нее полезли из орбит.

-- Марина, -- продолжал староста, -- кто же убил тебя? Не приходил ли сюда Федор, по имени Терентик? Но Марина уже не отвечала.

-- Молитесь! -- сказал Юрай Чуп, и все мужчины опустились на колени.

Наконец староста поднялся и сказал:

-- Впустите сюда женщин!

-- Рано еще, -- вмешался старый Дудаш. -- Усопшая раба божия, Марина Матейова, во имя бога, дай знак: не убил ли тебя Дюро, пастух? Наступила тишина.

-- Марина Матейова, душа, представшая перед господом, не Иван ли Тот, Иванов сын, убил тебя? У всех перехватило дыхание.

-- Марина Матейова, во имя бога живого, ведь выходит, что убил тебя родной брат, Юрай Чуп?

-- Я убил, -- сказал Юрай Чуп. -- Господь повелел мне: убей Марину, в нее вселился злой дух.

-- Закройте ей глаза, -- приказал староста. -- А ты, Юрай, пойдешь теперь в Ясиню и явишься к жандармам. Убил, скажешь, Марину Матейову. И до той поры не присядешь и крошки в рот не возьмешь. Иди, Юрай!

После этих слов староста отворил дверь и впустил в избу женщин, чтоб они оплакали покойницу.

Знаете, я до сих пор не пойму, от этих ли овчинных кожухов, от утомления ли, но в том, что я видел и слышал, было так много поразительной красоты, а может -- величия! Я должен был выйти на мороз, потому что у меня закружилась голова, ей-богу, что-то росло в душе, словно долг велел мне подняться и сказать: "Люди божьи, божьи люди! Мы будем судить Юрая Чупа светским судом, но в вас живет закон божий". Я готов был поклониться им в пояс; но жандарму это делать не положено; потому я вышел вон и так долго себя костерил, пока снова не обрел свою жандармскую душу.

Знаете, жандармская служба -- ремесло грубое. Утром нашел я в халупе Юрая Чупа долларовые бумажки, которые покойница Марина получала от мужа из Америки.