Мы прошли. За дверью все было жестче. Как оказалось, внутри самого коридора дежурили, зыркая злыми взглядами, охранники-карабинеры. Дежурили вчетвером и, как объяснил мне Джордж, поочередно, сменяясь каждые два часа с другими четырьмя бойцами, отдыхающими в соседней кандейке. В отличие от полицейских с кольтами на входе эти охранники являлись не просто «вахтерами» или «ключниками». Их головы в касках, плечи и грудь, закрытые кавалерийской кирасой из многослойной стали, говорили мне об одном — перед нами стояли подготовленные бойцы, натасканные для тактических схваток. Злой штык, накрученный на карабин, и короткий кинжал на поясе, также показались мне необычайно красноречивыми предметами.

Далее по коридору, одна за другой следовали закрытые камеры. Чуть ближе — комнаты отдыха полицейских, совмещенные с маленькой оружейкой, кухня, бытовка и туалет. Чуть дальше — еще одна решетка, полисмен-вахтер с кольтом, снова решетка и, наконец, камеры смертников.

Ни мало не стесняясь, Джордж снова ткнул пальцем куда-то в глубь.

— Наш клиент там, в последней камере, — сказал мне Буш младший, щурясь от света неоновой лампы. — Я не пойду туда, хорошо? Твой Рамон просто бешенный зверь, и я могу не сдержаться… Знаешь, глядя на таких ублюдков как он, мне хочется отключить Хеб-Сед и сломать его проклятые машины.

— Да брось, — хлопнул я его по плечу, — каждый человек достоин права на жизнь и, что гораздо более важно, права на прощение. Кто мы такие чтобы осуждать?

— Кто мы такие, чтобы прощать?

Тут я развел руками.

— Мы те, кто наказывает, Джордж младший. Мы те, кто наказывает справедливо.

Джордж улыбнулся мне очень печально, пригладил пальцем гвардейский ус, оставшийся еще от Пенджаба, и медленно качнул головой.

— Ты правда считаешь это справедливостью? — спросил он меня. — Ты действительно так… считаешь?

Моя ладонь вонзилась ему в плечо.