Ударом каблука я до половины загнал стилет в щель между камнями, а затем нажал на рукоятку. Вместо ожидаемого хруста ломающегося металла раздался скрип сдвинувшегося с места камня. Спустя минуту я уже мог обхватить его, а все, что можно обхватить, можно и поднять, если только эта штука сделана не из свинца. Сточные воды потоком хлынули в открывшееся отверстие. Судя по их шуму, до дна нижнего тоннеля было не меньше трех-четырех метров. Приписав мою заминку нерешительности, проводник натянул на голову свой капюшон и: первым прыгнул в черный провал. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.

В нижнем тоннеле смрад стоял совершенно невыносимый. От едких испарений слезились глаза и ныли едва затянувшиеся раны. Проводник зажег цилиндрический, оправленный в металлическую сетку фонарь. Уж не знаю, что там горело — спирт, керосин или какое-нибудь масло, но света хватало только на то, чтобы разглядеть кончики пальцев вытянутой руки. Затем он сбросил один из своих сапог — высокий, почти до паха — и, как журавль стоя на одной ноге, передал его мне. И как раз вовремя — моя собственная обувь грозила вот-вот развалиться. А как же он сам, интересно? Неужели собирается босиком шлепать по этой гадости? Но он поступил иначе — кошкой вспрыгнул мне на спину и расстался с другим сапогом.

Ладно, пусть едет. Мне не жалко. Лишь бы дорогу указывал. Потом посмотрим, кто сверху будет.

Его сапоги здорово меня выручили. Уж не знаю, из чего они были сделаны, но сухими остались до самого конца путешествия в клоаке. Когда я наконец увидел впереди пятно тусклого света и почувствовал на лице дуновение свежего ветерка, поток смешанных со смертельным зельем нечистот уже достигал моих бедер, а дохлые крысы плавали в нем, как клецки в супе.