Был уже вечер, когда он добрался до гостиницы, прикрывая рукой кончик носа от ветра, дувшего здесь, на площади, с особою злостью. Вселили его в пустой двухместный номер с неработающим телевизором и ужасными щелями в плохо заклеенных оконных рамах. И только уже там, сидя на холодной постели и тщетно пытаясь согреться стаканом чая, Григорий понял, что в Вязники приехал зря. Опоздав на ночной поезд, он потерял день, а назавтра была пятница - для командировочных работа до обеда, и стоило ли вообще тащиться на завод - только уши отмораживать. Впрочем, нет. Стоило. Он ведь привез Братееву батон вареной колбасы.

Однако холодно было нестерпимо. Григорий не представлял себе, как будет спать в этом морозильнике. "А я и не буду", - подумал он. И снял трубку, чтобы звонить Вере, хотя ещё два месяца назад, как раз когда выяснилось, что Клава беременна, дал себе слово никогда больше с Верой не встречаться. "Слово, - подумал он. - Честное слово. Глупость какая! Что я, мальчишка что ли, из-за какого-то слова простужаться в холодном номере?"

Вера была сотрудником краеведческого музея. Ей было тридцать шесть лет, и она жила одна. Вера обрадовалась Григорию. Она даже раздобыла где-то четвертинку. И музыку включила, какую-то классическую. Григорий музыки такой не понимал, но в качестве фона любил.

У Веры было тепло. А мороз был только за окошком. Хорошо было у Веры. И Григорий с удовольствием, как всегда, слушал её чудесный владимирский говорок:

- На пЯтнадцать минут ОпОздал, Гриша, я уже всю пОсуду пЕрЕмыла...

До чего же все-таки хорошо было у Веры! И решил Григорий колбасу Братееву не отдавать. Решил оставить Вере.

- На вот, возьми, тебе привез. А ведь чуть не забыл!

- Врешь, пОди, Братееву купил.

- Тебе, Верка, тебе...

...А утром, ещё в постели, она вдруг заговорила о детях.