– Здесь их у нас более шести тысяч. Думаете, мы их когда-нибудь оживим? – спросил он.

Я был из АРМ , я мог знать.

– А вы как считаете?

– Иногда я размышляю над этим, – он посмотрел вниз. – Не вот этого, Харрисона Кона. Взгляните, он весь вывернут наизнанку. И не эту, с наполовину снесенным лицом. Если ее оживить, она будет растительным существом. Но более поздние выглядят не так уж плохо. Дело в том, что до 1989 года врачи могли замораживать только клинически мертвых.

– В этом не видно смысла. Почему?

– Иначе их обвинили бы в убийстве. Хотя на самом деле они спасали жизни, – он сердито передернул плечами. – Иногда они останавливали сердце пациента, а затем снова запускали его, чтобы соблюсти формальности.

Да уж, куда как разумно. Я не осмелился рассмеяться вслух.

– А как насчет него? – указал я пальцем.

То был поджарый мужчина лет сорока пяти, вполне здоровый на вид, без следов, оставленных смертью или увечьями. Длинное худое лицо все еще сохраняло повелительное выражение, хотя глубоко посаженные глаза были почти закрыты. За слегка раздвинутыми губами виднелись зубы, выпрямленные на древний манер скобками.

Мистер Рестарик глянул на табличку.

– Левитикус Хэйл, 1991. О да. Хэйл был параноиком. Должно быть, он стал первым замороженным по этой причине. И они угадали правильно. Оживив, мы смогли бы его вылечить.

– Если б оживили.

– Такое удавалось.

– Конечно. Мы потеряли только одного из трех. Он, наверное, и сам рискнул бы при таких шансах. Впрочем, он ведь сумасшедший.

Я окинул взглядом ряды длинных азотных танков с двойными стенками. Помещение было огромным и гулким. И это был только верхний этаж. Склеп Вечности углублялся в не подверженное землетрясениям скальное основание на десять этажей.

– Говорите, шесть тысяч? Но ведь Склеп был рассчитан на десять тысяч, не так ли?

Он кивнул.