Бенни захныкал. Нижняя губа Нимдока затряслась, и он с силой прикусил ее, стараясь подавить дрожь. Эллен юркнула по металлическому полу к Горристеру и вжалась в него. В пещере стоял запах свалявшейся мокрой шерсти. Запах содранной коры. Запах пыльного вельвета. Запах гниющих орхидей. Запах скисшего молока, серы, прогорклого масла, протухшего мяса, топленого сала, меловой пыли, человеческих скальпов...

А. ЭМ подыскивал к нам ключи. Забавлялся с нами. Был даже запах... О Боже! Теперь он выбрал меня.

Я услышал свой собственный крик, и у меня свело скулы. Я пополз по полу, по холодному металлу, расчерченному бесконечными линиями квадратов, а запах душил меня, наполнял голову грохочущей болью, заставлявшей бежать в ужасе. Я ускользал, как таракан, куда-то в темноту, и это что-то неудержимо надвигалось на меня. Другие все еще были там, вокруг тлеющего огонька. Они смеялись. Истерический хор их безумных смешков поднимался в темноту, как плотный разноцветный дым поленьев. А я убежал, очень быстро, и спрятался.

Сколько прошло часов, а может быть, дней или даже лет, - они никогда не говорили мне. Эллен ворчала на меня, что я "дуюсь", а Нимдок пытался убедить, что это был нервный срыв - их смех.

Но я знал, что это было даже не облегчение, которое испытывает солдат, когда пуля ударяет идущего рядом в цепи. Я знал, что это был не срыв, не рефлекс. Они ненавидели меня. Они все были, конечно, против меня, и А. ЭМ почувствовал эту ненависть, и сделал мне хуже всех именно из-за их ненависти. Нас поддерживали живыми, восстанавливали, мы были все время в том возрасте, в котором компьютер вверг нас под землю, и они ненавидели меня за то, что я был моложе всех и меньше всех пострадал.

Я знал это. Сволочи. И эта грязная сука Эллен. Бенни был великолепный теоретик, профессор колледжа; а сейчас он стал... Он был красив - машина сделала его уродом.