…Оксана не утерпела, прибежала сама, вытащила его на какой-то приезжий духовой оркестр. Он пытался уклониться, ссылался на неготовый ужин и неубранный дом, но мне их молчанки надоели, я решила проявить солидарность с Оксаной и взяла эти уборки на себя. Он начал смущаться, но общими усилиями мы его уговорили.
Надеюсь, что у них все нормально, а у меня-то день просто замечательный. Столько полезного сделать.
Ночь.
Вернулся поздно, испуганно прошел по чистому полу, как по канату, тихонечко сел в уголку кухни на табуреточку. Вот ведь застеснялся еще! Я давай ему с жаром объяснять, как мне тут невыносимо скучно, и все эти дела для меня — настоящее спасение. У деда я уже и так все вымыла и прибрала, что было можно (и что нельзя). Но у Ведронбома я ничего кроме библиотеки и пары грязных сапог, которые лежали под книжным стеллажом, не перемещала.
Он немного успокоился, я ему чаю налила, спросила про оркестр, он начал вздыхать. «Жень, огромная просьба, сослужи мне одну тяжкую службу». Я испугалась и говорю: «Что угодно, только, пожалуйста, не эти дурацкие записки носить со взаимоотношениями, терпеть я всего этого не могу, и обязательно потом во всем виноватым окажешься». «Это точно, — говорит. — Ты меня за что из дома выставила? Вот увидишь, попадет тебе еще за это с двух сторон. В этот раз я промолчал, но в следующий не вмешивайся, а то, прости великодушно, отшлепаю».
Я так и вскочила. Сначала крайне возмутилась. Потом (папа говорит: сосчитай до десяти) подумала, что упрек его справедлив, и страшно расстроилась. «Ну вас обоих, — говорю, — у нее семь пятниц на неделе, и ты тоже как маленький, а я за ее судьбу отвечаю. Она меня уже извела своими просьбами и упреками! То ей приведи Ведронбома, то ей уведи Ведронбома, то ей кашки, то промокашки, и вот-де был бы папа — так он бы помог, а я злая и не помогаю, и вообще!..»