— Оклемалась? У-у, тютя, — цокает языком широколицый рыжеватый рыбовод, — и где ж ты так наклюкалась, дитя неразумное?

Я смотрю на его толстые покатые плечи, волосатые клешни на руле, тяжелый подбородок и осознаю: Дилейны нет рядом. Я абсолютно одна, и, если что, совсем некому будет меня защитить.

— Что молчишь, недотыкомка? — рыбовод на пару секунд отвлекался от дороги и разглядывает меня внимательнее. — Хоть звать-то тебя как, помнишь?

— Лейна, — с трудом разлепив губы, выговариваю я.

— Лена — имя хорошее, — кивает рыбовод. — С таким светлым именем, а докатилась! Водки нажралась — или чего похуже? Ты ж совсем молодая девушка, Лена, о здоровье надо думать! Сейчас вокруг столько всякой гадости… Но ты же не с Луны свалилась, всё сама знаешь, так зачем себя губить?..

Он бубнит и бубнит, вяжет в гирлянду пустые слова, а я смотрю, смотрю, смотрю сквозь его боковое окно на проплывающее мимо красно-синее зарево. Бродяги застыли полукрутом, будто загнали жертву в ловушку. Перед ними распростерта беспомощно завалившаяся на бок гигантская грузовая рыба. Бесформенный комок темнеет под ее передними плавниками. Я зажмуриваюсь, но картинка, которую успеваю увидеть, высвечивается на закрытых веках. Штрих за штрихом, линия за линией, передо мной появляется исковерканное тело Севера, торчащие в разные стороны блестящие кости Дилейны и рассыпанные по асфальту на десятки шагов золотистые и красные искорки ее чешуи…

Я теряю сознание.

Фёдор Семёнович оказался порядочным и незлым человеком, в чем я убеждаюсь снова и снова — все восемь лет, проведенные рядом с ним.

В ту ночь он привез меня из травмпункта к себе домой, напоил крепким чаем и освободил для меня свою комнату. В моей жизни наступил период, когда самое главное, чтобы никто ни о чем не спрашивал. И он как-то почувствовал, понял и принял это.