- Побереги лучше силы, - грустно посоветовал Сессурия вожаку. - Его песня прекрасна, вот только сердца в ней нет. И помочь ему мы уже не способны. Попытка лишь вконец истощит тебя...
- Моя сила, - возразил Моолкин, - не принадлежит мне, чтобы хранить ее лишь для себя. - И добавил, подумав: - Хотя иногда мне кажется, что уже нет большой разницы - беречь ее или расточать...
Впрочем, он не двинулся навстречу зеленому. Все трое остались на прежнем месте, внимая восторженной песне... но внимая как бы вчуже. Святые слова приходили к ним словно из невозвратного далека, из давно минувших времен, пережить которые заново им не было суждено...
Устремив глаза на луну, раскачиваясь в такт мелодии, зеленый трижды как и полагалось - повторил прощальный припев. И вот, пока длилась самая последняя нота, Шривер почувствовала, что к ним присоединились некоторые другие змеи. Иные просто озирались кругом, ни дать ни взять думая, будто их пригласили к кормежке. Но нет, Податель, как всегда, ушел прочь в ночи. Ушел далеко - его даже не было видно на горизонте. Не страшно, завтра они легко догонят его, ведомые запахом, распространяющимся в Доброловище...
Но если поблизости нет еды, на что тогда смотреть? Поневоле все глаза обращались к певцу. А тот как прежде раскачивался, не сводя взгляда с луны. И вот отзвучала самая последняя, бесконечно протяженная нота. Воцарилась тишина. Лишь она могла быть достойным продолжением только что завершенной всепоглощающей мелодии. Шривер заново оглядела собравшихся змеев и заметила в них некоторую перемену. Иные выглядели озадаченными и как будто силились что-то припомнить. Но, как бы то ни было, никто не двигался и не говорил.