Старосту одолела дремота, и он едва успел укрыть зевающий рот горстью. Такие сказки он не раз слышал от прохожих людей, которых много прошло через село после Гражданской.

- Да, были времена, - вежливо поддержал он гостя в его разговорах, Теперь уж не то... Не те уж люди пошли... вера оскудела...

Обыкновенно такой зачин имел успех, и дело кончалось распитием четверти, но монах моментом наёжился.

- Как не то? То есть как это не то? Новая Русь отстраивается, это что ли не то? Я, понимаешь ли, в самой Москве был, так там такое творится! Великая идёт стройка, великая!

Староста прикрыл глаза, чтобы не выдать в них интересного блеску. Если чернец и впрямь побывал в Москве, значит, дело серьёзно...

- А скажи-к ты, мил человек, - ввернул староста, - что там такое в Москве творится? У нас, вишь, дикость...

Монах аж задохся от ощущения чувств.

- Эта... значит... Москва, она Москва и есть. Всё агромадное... народищу-то... черно от народу. После гражданки-то, городу от народу-то многонько полегчало. Кто на войне полёг, кто от голодомору... А сейчас карточки-то отменили, в лавках продают жамки пшеничные, говядину на скоромные дни выбрасывают, а по постным рыбу всякую... А на Красной Площади около самой стены кремлёвской - Генерала Врангеля усыпальница... Вся их белого камня, резного, а над ней Крест Животворящий воздвигнут. И говорили мне городские люди, что над каженной башней кремлёвской будет Животворящий Крест стекляной, извнутри светящий...

- А сам-то ты Врангеля видал? - староста чуть приподнял седую бровь.

Монах раскрыл было рот, да и замолчал.

- Греха на душу не возьму, врать не буду...