Кажется, он не слишком обрадовался, увидев меня, скорее растерялся. Но мне хотелось с ним поговорить, а может, и пококетничать. Ведь там, в лесу, он явно оказывал мне предпочтение. Но Дима сразу сказал:

— У нас с тобой не может быть ничего общего. Тогда растерялась я и спросила:

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя слишком благополучная жизнь, — ответил Дима.

Я потребовала объяснений, но он бормотал невразумительное о даче, дедушкиных книжках.

— Но у вас тоже дача, — сказала я.

— Совсем не такая.

— Твой папа тоже написал книжку.

— Он давно ничего не пишет, — мрачно сказал Дима.

Я что-то слышала о неприятностях в семье Костычевых, но при мне об этом не очень-то говорили.

— Жалко, что не пишет, — сказала я.

— Надеюсь, ты не станешь об этом распространяться, — сказал Дима.

Меня возмутил его тон. Вот уж не ожидала! А я-то, глупая, хотела кокетничать.

— Зачем же ты тогда сказал? — спросила я. Он молчал, а потом внезапно ответил:

— Ты мне нравишься.

— И мое благополучие тебе мешает?

— Я заранее знаю твой путь, — сказал Дима. — Ты окончишь десятый класс, поступишь в университет. Тебя будут хвалить и в конце концов пошлют в заграничную командировку.

— Что же в этом плохого? — спросила я.

— Все будет исходить не от тебя, а от деда, Петра Александровича Домбровского.

Нет, как он смел такое сказать! Неужто я стою так мало, что без опеки не обойдусь? Пришла домой и стала вытаскивать тетрадки с переводами, конспектами разных книг. Их накопилось не так уж мало.

Я так распалилась, что села за инструмент.

— Не поздно? — спросила мама.

— Мне хочется! — Я открыла ноктюрны Шопена.

Играла и представляла, что Костычев прячется в саду под окном, слышит игру и завидует. Должно быть, это красиво, когда звуки ноктюрна льются из окна в темный сад.

Но мама развеяла мои красивые мечтания. Она сказала, что я совсем разучилась играть. Я хлопнула крышкой и ушла к себе. В конце концов, можно ли хорошо играть на таком инструменте? Мы взяли его в прокате, даже крышка до конца не закрывается, левая педаль не работает.