Я слетаю с нарезки. Один-дома-взаперти-в-обнимку– с-тесаком-жру-макароны-телевизор-не-фурычит-я-раз– бил-его-в-припадке-злобы-радио-не-разбилось-падла-и– я-ему-подпеваю. Пою, растягивая гласные на манер кого-то там известного, и отбиваю ритм кулаком. На холодильнике вмятины.

Пою:

Я снулая рыба в камышах, рыба с мягким брюхом. Чья-то вкусная добыча.

В доме кавардак, гаже, чем после запоя. Мне жутко.

Очнись, Олег.

Не выдержав, я прыгаю с балкона. Отрезвляет.

Я прыгнул с балкона и грохнулся на самортизировавший тент, а с него – на груду мусора. Какое-то чмо расставило торговую палатку прямо под окнами. Я не заметил. Чмо квохтало над россыпью мандаринов, а я, потирая ушибленное бедро – елки, четвертый этаж… – озирался по сторонам. Возле коробок с товаром сидел на корточках Худой, лицо у него было восковое, точно испугался за меня, гад.

Я проковылял мимо с независимо-гордым видом. Выкуси! – словно бы говорил весь мой облик. Не уследил, поганец. Недоглядел. Почему?

Затем ничего не происходило, то есть происходило по мелочи, и меня, конечно, спасали. И вдруг как-то резко произошло: авария на химзаводе с выбросом хлора и аммиака, взрыв боеприпасов на складе, загрязнение водопровода… Но – обошлось.

Для меня. Не для других.

Я решаю бежать, когда мозги закорачивает в дым безумная мысль: пусть что-то случится. Что-то невообразимое. Глобальное. Катастрофическое.

И я узнаю – насколько меня берегут.

Мысль пугает. В ней, барахтаясь, тонут остатки человечности. Я командую себе: на хрен из города. Ноги-в-руки-быстро-я-сказал. Возможность побега я обдумываю до того, как диктор сообщает: на севере Москвы зарегистрированы подземные толчки, магнитуда землетрясения порядка пяти баллов. Но через полчаса по радио звучит экстренный выпуск новостей.