Надо было что-то делать и с ее лапкой-ручкой. Я приклеил ей на плечо лейкопластырь, но она тут же ухитрилась содрать его крохотными зубами и здоровой рукой.

— Ну что ты сделала? — огорченно сказал я, будто она могла что-то понять. И то ли мне показалось, то ли на самом деле русалочка чуть виновато взглянула на меня.

Пришлось перевязать плечо бинтом. Не скажу, что повязка пришлась ей по вкусу: пока мы с Людмилой накладывали ее, русалочка выбилась из сил и потом долго в неподвижности лежала на дне, в самом укромном месте, между камушком и речной травой.

Узнав, что я собираюсь везти это диво в поезде, Людмила взглянула на меня, как на сумасшедшего.

— Во-первых, у нас и так два чемодана и три сумки, — сказала она, с трудом сдерживая гнев. — И хотя бы сообразил, как может отразиться на ней это путешествие. Кстати, чем ты все-таки собираешься кормить ее? Мой совет — отпусти ее в речку, иначе, она погибнет. То, что ты делаешь с ней, издевательство.

Тетка горячо поддержала ее, но я заупрямился. Не знаю, что более руководило мною — сострадание к этому раненому существу или желание щегольнуть, поразить детей, друзей, знакомых. Но отпустить ее на произвол судьбы мне казалось немыслимым. К тому же охватило странное чувство, что с ней я потеряю нечто очень важное.

Филька по-прежнему с любопытством крутился вокруг аквариума, запрыгивал на стул и совал свой нос чуть ли не в воду. Русалочка испуганно шарахалась. Должно быть, пес казался ей великаном, чудовищем.

Утром следующего дня, едва открыв глаза, я глянул на подоконник, куда пришлось перенести аквариум из-за Фильки, и замер. Русалочка сидела на кромке аквариума совсем в человеческой позе. Ее малахитовые волосы сверкали на солнце, и вся она, казалось, впитывает его каждой чешуйкой. Выходит, эта полурыба-полудевочка может свободно дышать воздухом? Отчего же она задыхалась всякий раз, когда мы вынимали ее из воды? От испуга? Наделена ли она психикой? Мышлением? Что это вообще за существо? Время от времени она меняла позу, подставляя солнцу спину.