Впрочем, то, что подцепил теткин крючок, лишь условно можно было назвать рыбой: в руках у меня трепетало существо величиной с окуня, с рыбьим хвостом и головой, покрытой шелковистыми зелеными нитями, которые я поначалу принял за речную траву и хотел отслоить от рыбешки, но в мою ладонь больно вцепились перепончатые пальцы, очень смахивающие на человеческие. Мне все же удалось откинуть нити-волосы удивительного существа, тут же руки мои разжались сами собой, и речное диво опять хлопнулось в траву. Я не мог ошибиться: из-под зеленой растительности на крохотной головке на меня глянуло человеческое лицо, точнее маленькое, с правильными чертами личико розовато-перламутрового цвета. Я даже успел разглядеть, что оно было со слегка выпуклыми радужно-темными глазами, обезображенное гримасой боли: крючок впился в щеку. Было отчего прийти в недоумение, восторг и ужас. Превозмогая себя, — я вдруг затрясся в ознобе, — поймал дергающееся в траве существо, крепко зажал его в левой руке, а правой осторожно вытащил из щеки крючок.

— Господи, чудо какое! — заахала тетка. — Всякое видела, по подобное… Только в сказках! Русалочка, настоящая русалочка! Ох, да что же с ней делать теперь будем? Как же отпустить диво такое? Ведь расскажи, не поверят. И куда отпускать — у нее лапка покалечена.

Я присмотрелся. И впрямь кожа правой лапки — нет, это все же была рука, хоть и с перепонками между пальцев, — у плечевого сустава была разорвана, и оттуда слабо сочилась кровь.

— Возьмем домой, полечим? — пробормотал я, чувствуя, как бьется в ладонях крохотное сердце удивительного существа, вероятно, насмерть перепуганного. Тетка мотнулась к бутыли, выбросила в речку плотвичек и окуньков, зачерпнула воды, и я опустил туда русалочку, которая то ли от приключения, в какое угодила, то ли от воздушной среды начала закатывать глаза и задыхаться. В воде она поначалу вяло шевельнула хвостом, затем ожила, поплыла, обследуя незнакомую емкость.