Сам я в этом убежден, а убеждать других не охотник. Живет же в нас, однако, память о воздушных образах, о, взорах, исполненных глубокого, духовного смысла, о звуках мелодичных, но печальных; н от нее не отделаешься, от этой памяти, подобной тени чего-то, неясной, - изменчивой, ускользающей, робкой; и, как и без тени, я не мыслю без нее своего существования, пока солнце моего разума светит. В этой вот комнате я и родился. И поскольку, едва опомнившись после долгой ночи кажущегося - но только кажущегося - небытия, я очнулся в сказочных пределах, во дворце воображения, сразу же одиноким схимником мысли и книгочеем, то ничего нет удивительного, что на окружающую жизнь я смотрел пристально-неподвижным взглядом, что отрочество свое я провел за книгами, что, забывшись в грезах, не заметил, как прошла юность; но когда, с годами, подступившая зрелость застала меня все там же, в отчем доме, то поистине странно было, как тогда вся жизнь моя замерла, и удивительно, как все установившиеся было представления поменялись в моем уме местами. Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением и не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине самим бытием, единственным и непреложным.

***

Береника доводилась мне кузиной, мы росли вместе, под одной крышей. Но по-разному росли мы: я - хилый и болезненный, погруженный в сумерки; она - стремительная, прелестная; в ней жизнь била ключом, ей - только бы и резвиться на склонах холмов, мне - все корпеть над книгами отшельником; я - ушедший в себя, предавшийся всем своим существом изнуряющим, мучительным думам; она - беззаботно порхающая по жизни, не помышляя ни о тенях, которые могут лечь у ней на пути, ни о безмолвном полете часов, у которых крылья воронов. Береника!., я зову ее: Береника! - ив ответ на это имя из серых руин моей памяти вихрем взвивается рой воспоминаний! Ах, как сейчас вижу ее перед собой, как в дни юности, когда она еще не знала ни горя, ни печалей! О, красота несказанная, волшебница! О, сильф в чащах Арнгейма! О, наяда, плещущаяся в струях! А дальше.., дальше только тайна и ужас, и повесть, которой лучше бы оставаться не рассказанной.