ЯН: Кстати, в европейской традиции дракон никогда не бывает многоглавым. Даже в геральдической традиции. Змей - да, может быть многоглавым, а у дракона всегда одна голова.

ГРИГОРЬЕВ: Так у нас и есть Змей!

ЗАРТАЙСКИЙ: Идем дальше. Приняли христианство - получили еще одного дракона. Того, которого убил Георгий-Победоносец. Этого дракона греки прекрасно себе представляли, рисовали, а наши срисовывали с греков. И там он, кстати, одноглавый.

ЯН: Потому что змея взяли из русского фольклора, а дракона - из европейской традиции.

МАЗИН: Я бы не рискнул назвать византийскую традицию европейской. Она скорее именно византийская. Но я хотел бы сказать о другом. Вот некий иконописец нарисовал дракона. Нарисовал настолько удачно, что основал традицию и все прочие иконописцы срисовывают уже с него. А вот было ли то, что этот первый изобразил результатом истинного видения дракона или полетом фантазии? Это уже великая тайна творчества, о которой я хотел бы сказать позже, когда речь пойдет о "литературном", а не "историческом" драконе. Что еще мы можем сказать об "историческом" драконе?

ГРИГОРЬЕВ: Дракон - символ императора. И символ мудрости. Поэтому даже имена были с включением слова "дракон". Поэтому говоря о драконе, мы можем иметь в виду и не дракона даже, а человека.

МАЗИН: Дракон, кстати, а равно, как и змей, может оборачиваться человеком. Еще какой символ?

БЕНЬКОВСКИЙ: Неуязвимости.

ЗАРТАЙСКИЙ: Счастья. Синий дракон, о который поет у Гребенщикова. То есть мы представляем под драконом зверюгу, которая человека если на съест, то подавит, а тут - синий дракон счастья.

ГРИГОРЬЕВ: У Гребенщикова - китайский дракон.

ЗАРТАЙСКИЙ: То есть мы опять выходим на международную идею дракона.

МАЗИН: Но сначала подведем итог: что есть европейский дракон, происходящий от Лернейской гидры?

ЯН: Некий змей. Явно чешуйчатый, явно хвостатый.

БЕНЬКОВСКИЙ: Рептилия.

ЗАРТАЙСКИЙ: А китайский?