— Да что это ты как будто невеселая сегодня? — проговорила старушка, целуя девочку. — Что с тобой, мой ангел?

— Голова что — то болит, баба-Маня, да ты не беспокойся: это пройдет.

— Как не беспокоиться… Положи-ка компресс, приляг да оставь свои уроки; если нездоровится, то, конечно, в школу не пущу завтра.

Девочка легла.

— Петр Петрович, — говорила старушка, входя к мужу в кабинет, — Любаша сегодня что-то очень дурно выглядит, — она ведь совсем больна.

Петр Петрович отложил в сторону газету и быстро направился в кухню.

— Ты что это, сударыня, себя так худо ведешь? — шутил он, прикладывая руку к голове девочки. — Да ты вся горишь? Что с тобой, Люба? — тревожно спрашивал он. — Я схожу, Машенька, за хиной, а ты переменяй компрессы.

— Да не беспокойся, дедушка, родной мой: пройдет ведь, — говорила Люба, но Петр Петрович уже скрылся за дверью.

Все домашние средства перепробовали старики, но девочке не было лучше. К вечеру жар усилился, она металась и бредила. Пригласили доктора.

— У вашей девочки тиф, — объявил он перепуганным старикам, прописал лекарство, сказал что делать и уехал.

Ужасные дни наступили для Миловидовых. Петр Петрович перестал ходить на службу и все время проводил у постели больной.

— Ну, что, моя голубка, что, моя радость, лучше ли тебе? — поминутно спрашивал он, целуя худенькие ручки девочки.

Дивилась Марья Степановна. Она никогда не подозревала за своим мужем столько нежности. Случалось, что она заставала его в кабинете такого печального. Он сидел, охватив голову руками, и, казалось, совсем был убит горем.

— Полноте, Петр Петрович, голубчик, не горюйте так. Бог милостив, теперь ей лучше, поправится наша Люба.

— Я не теряю надежды, Машенька, но не могу смотреть на нее: жаль мне ребенка, и так тяжело на душе.