Семь лет подряд... Потом еще четыре года их окружали одни и те же стены музыкального училища, а затем -- стены консерватории, которую Лидуся почему-то нарекла так: "высшее музыкальное". Она, видимо, хотела бы добавить: "заведение". Но не добавила... Женихом и невестой их никто дразнить не посмел. Во-первых, по той причине, что они ими действительно были. А во-вторых, школьные классы, классы училища и "высшего музыкального" подчинялись Лидусе так же, как и группы в детском саду. Но мужская половина еще более трепетно, а женская --с еще рельефней выраженной обреченностью.

Семь лет подряд, а потом еще девять лет Лидуся все хорошела и хорошела. И лицо ее было создано по детально обдуманному природой проекту. Впечатление достигалось не спокойствием гармонии, а резкостью диссонансов. Игривые завитки волос настраивали на легкомыслие, а привольный лоб мыслителя -- на серьезность. Темные глаза -- то большие, то узкие -- ни мгновения не дремали: прищуренно вычисляли что-то, или упрямо пробивались к сути событий и человеческих личностей, или ошпаривали надменной насмешливостью. Они не сочетались с беспечной белокуростью, маленькими, беззащитно прижавшимися к голове ушами и нежным подбородком. "В этой противоречивости и таится, --считала я, -- некая магическая неотразимость". Внешние контрасты, в свою очередь, противоречили абсолютной определенности Лидусиной натуры. Она была полна не мечтаний, а замыслов, которые планомерно осуществлялись.

А сын мой был простодушен. Никаких загадок и тайн в нем и подозревать-то было нельзя. Кто-то сказал, что о характере человека можно судить по его улыбке: ласковый человек ласково улыбается, милый -- мило, а скверный -- скверно.

Улыбка сына была и правда точным рентгеном его души. Она располагала к безогляднейшему доверию. Лидуся же улыбалась не хорошо и не плохо, а ослепительно... И ослепление это мешало о чем-либо судить.

"На нее же трудно смотреть в упор... Она будет изменять ему!" -- пугали меня подруги.