Взрослый человек, делающий в каком-либо слове неверное ударение, повторяет это слово с необъяснимой частотой, его тянет к нему, как на место преступления. Дети же любят повторять фразы, подсказанные взрослыми. Поэтому я при "доверенных лицах" говорила медленней, чем обычно: мой язык притормаживало чувство ответственности. Я вообще с юных лет усвоила, что подсказывать гораздо ответственней, чем что-либо утверждать самому: отвечаешь за двоих -- вот в чем дело!

Взрослые от удивления не всегда "раскрывают рты", а дети почти непременно. Раскрытых ртов я увидела много... Другие, напротив, сжали губы от нетерпеливого любопытства. "У кого найдут?" Предстояло нечто детективное... Я открывала и вновь затворяла дверцы. Стиснутых губ становилось все больше... Последним я осмотрела шкафчик Валерия, потому что все связанное со своим сыном делала "в последнюю очередь".

В шкафчике лежало что-то весьма объемное, завернутое в газету.

-- Что это? -- спросила я.

-- Не знаю, -- сказал Валерий.

-- Тогда выясним. Это был робот.

Мы не можем поручиться, что ведаем все о своих детях в зрелую пору их жизни. Но в юную ведаем... Не потому, что эта жизнь несложна, примитивна, а потому, что вся у нас на виду.

Я знала, что мой сын бесшабашно добр. Раздавать направо-налево все, чем он обладал, было едва ли не главной приметой характера. Лидуся тоже заметила это свойство -- и начала его вытравлять. Если Валерий предлагал кому-нибудь во дворе покататься на своем двухколесном велосипеде, она говорила: "Ты еще сам не накатался!" И Валерию приходилось до изнеможения крутить педали... Если он пересказывал содержание фильма, который увидел по телевизору, она останавливала: "Пусть сами посмотрят!" Даже впечатлениями она не разрешала ему делиться... Все, что принадлежало моему сыну, отныне как бы принадлежало и ей. А стало быть, никому больше принадлежать не имело права. Никому...