-- Почему? Есть и другие... -- с безвольностью влюбленного возразил мой сын.

-- Вас таких... все равно меньше!

-- Но ведь и ты добрая.

-- К кому надо! Вот к тебе...

-- Спасибо, Лидуся.

-- Если все раздавать, голым останешься. Это очень умный человек сказал. Ученый! Он из нашего подъезда... Ты его видел. (Мы жили с Назаркиными в одном доме). Еще он сказал однажды: "Если шахматист начнет раздаривать свои мысли и планы, он никогда чемпионом не станет. А тот, с которым будет делиться... тот победит!" Подумай над этими словами. Я тебе очень советую. Привык раздавать!

-- Подумаю.

-- Дай слово, что подумаешь.

-- Даю

-- Скажи: "Даю честное слово!"

-- Даю честное.

-- Тогда верю...

Лидусе было в то время шесть лет.

Я не раздвинула портьеры, скрывавшие изнутри дверь "музыкальной комнаты". И удалилась на цыпочках.

Беседы у рояля продолжались... Всякий раз мне мучительно хотелось подслушать. Но попадись с поличным, я бы унизилась, а значение бесед возле рояля возвысилось бы необычайно.

Однажды, в конце дня, я ненадолго отлучилась из детского сада. А когда вернулась, увидела возле порога Пашулю. Его лицо постоянно выражало неудовлетворенность. Не собой, а тем, что происходило вокруг.

Пашуля все делал съежившись -- так он стоял, сидел и передвигался. Как будто выжидательно ощеривался: не заметят, не поймут, не оценят! На каждом лице что-нибудь выделяется: глаза, или подбородок, или рот. У Пашули выпирал нос. Вынюхивающе вздернутый, он, казалось, определял на запах отношение к нему окружающих, их настроения, которые могли отразиться на Пашулиной судьбе.

Я не любила, когда детей называли уменьшительными именами: Лидуся, Пашуля, Сонечка... Но с этими сладкозвучными уменьшениями они к нам являлись из дома. А известно, что конфликт между семьей и детским садом, как и между семьей и школой, чреват горестными последствиями.