– Жду задания.

– Ступай-ка и займись тридцать третьим томом. «И что ему стоит, – подумал Чалмерс, глядя в широкую спину удаляющегося белкового робота, – выразить, скажем, радость по поводу того, что я похвалил его! Но никакого подобия чувств нет и в помине».

Профессор тяжело поднялся и вышел из-за стола.

– Никакого подобия чувств… – вполголоса повторил он. Гм, подобия…

«А может, и впрямь пойти по линии имитации? Кто там станет разбираться. А если кто-нибудь и обнаружит подделку, могущественная компания легко сумеет замять неприятность. Тогда будет все: и слава, и деньги. И неустойку платить не придется».

Но Чалмерс тут же отверг эту мысль. Шарлатаном он не был и не будет.

Угрюмый профессор долго и бесцельно бродил по огромной лаборатории, привычно пустынной (Чалмерс работал без сотрудников, предпочитая манипуляторы), останавливался то у стеллажей, на которых покоились бесчисленные блоки памяти, то у волноводов, образующих диковинный букет, то у термостата, где выращивались белковые клетки памяти робота.

«И ведь Чарли по-своему привязан ко мне, – размышлял Чалмерс. – Он, например, охотнее подходит ко мне, чем к кому бы то ни было другому. Так почему же он ни разу не проявит свои чувства, хотя бы в самой примитивной форме? Ведь он и читал об этом, и видел в специально подобранных фильмах, которым несть числа».

У Джона всплыла в памяти его вчерашняя беседа с Чарли, после которой, собственно, он и решился на окончательное объяснение с Вильнертоном.

«Почему ты ни разу не выразишь радости или огорчения, Чарли?» – спросил профессор.

«А к чему?» – безмятежно ответил робот, поблескивая фотоэлементами.

«То есть как к чему?» – растерялся Чалмерс.

«Выражение чувств отнимает слишком много энергии, – пояснил Чарли, – и поэтому оно излишне. Необходимо выдержать принцип наименьшего действия».

«А может, он прав по-своему?» – продолжал размышлять профессор.