Я покачал головой:

- Попробуйте! Но я не верю, чтобы хотя бы один... Нет!

- Как, неужели вы полагаете, что это... ни для кого не представляет ценности? Что никто этого не захочет? Может ли такое быть?!

- Да, - отвечал я.

- Не выносите суждения так поспешно, - возразил он. Послушайте, ведь все еще в моих руках. Я могу приспособить ее, внести изменения... могу снабдить душу синтетическими чувствами... правда, это лишит ее возможности существовать вечно, но если чувства для людей так важны... уши... глаза...

- Люди не стремятся к бессмертию, - продолжал я, выждав немного, - Они лишь не хотят умирать раньше того, как исчерпают весь запас своих духовных и физических сил. Они хотят жить, профессор Декантор. Хотят чувствовать землю под ногами, видеть облака в небе, любить других людей, быть с ними и думать о них. Все, что утверждается сверх того, ложь. Я сомневаюсь даже, найдутся ли среди людей такие, которые согласятся выслушать вас так же терпеливо, как я... не говоря уже о... желающих...

Несколько минут Декантор стоял недвижно, всматриваясь в белый пакет, который лежал перед ним на столе. Затем он взял его и, кивнув в мою сторону, направился к двери.

- Декантор! - окликнул я его.

Он задержался у порога.

- Что вы собираетесь сделать... с этим?..

- Ничего, - холодно ответил он.

- Вернитесь. Минуточку... Так этого нельзя оставить...

Не знаю, был ли он большим ученым, но большим дельцом он был наверняка. Я не хочу описывать торга, который у нас с ним разгорелся. Я не мог позволить ему исчезнуть. Пусть дажё потом приду к выводу, что он разыграл меня и все, что он говорил, было от начала до конца ложью, тем не менее на дне моей души... на дне моей телесной, живой души будет тлеть мысль о том, что где-то в заваленном хламом столе, под ненужными бумагами заточен человеческий разум, живое сознание этой несчастной женщины, которую он убил. И словно этого мало - одарил ее самым ужасным даром из всех возможных, повторяю, самым ужасным, ибо нельзя представить ничего худшего, чем вечное одиночество!