Падре Рамон провел костлявой ладонью по лысой голове, наверняка, это оставшаяся с юности привычка приглаживать волосы. Его лицо с крупным носом и умными маленькими глазами было покрыто сетью морщин. Взглянув на принца, он спокойно сказал:

— Сударь, возможно, лиса была неизбежна.

— У меня еще хватает ума, чтобы не спорить с членом вашего ордена, падре! — пожал плечами принц и пыхнул трубкой. — Но таково мое мнение — Наварро доставил нам массу ненужных хлопот.

Иезуит был непреклонен:

— И снова не могу согласиться с вами, сударь. По-моему, он действовал вполне разумно, если не считать приказа взять под стражу маркизу. — Он повернулся к Мигелю. — Сколько вам лет, сын мой?

— Э-э… почти тридцать, падре.

— Пора бы уже получше разбираться в людях. Ведь достаточно пятиминутного разговора с маркизой, чтобы понять: она ни за что на свете не стала бы в Службе Времени наводить справки о маске. Маркиза слишком боится ее потерять — как ребенок новую игрушку.

Дон Мигелю было неприятно сознавать, что алчной стареющей красавице как бы и позволительно нарушить закон Службы. Он был счастлив тем, что упрек иезуита оказался таким мягким, и попридержал язык.

— Для меня остается загадкой, — продолжал падре Рамон, — история, которую рассказал торговец. Мне кажется… Я читал в показаниях нашего брата Наварро, данных под присягой, о досаде на маркизу, которая демонстрировала его своим гостям, словно дрессированного медведя. Это сравнение очень точное, потому что нашей Службе — полагаю, что вам-то не нужны примеры, — действительно угрожает опасность превратиться в пошлых актеров для жаждущей сенсации публики.

В голове дона Мигеля сошлись два факта, словно искра и порох. Он, как подброшенный, взлетел над стулом и подался вперед.

— Значит, это правда! — выпалил он.

И вновь встретил удивленные взгляды Генеральных сотрудников. Казалось, только падре Рамон понял вспышку его эмоций. Он спросил: