— Э-э… можно, пожалуй, попытаться… Только что реку переплыл дон Филиппе Бассо. Он ранен двумя стрелами в спину. Сейчас им занимаются медики… — он указал пальцем.

Падре Рамон устремился к белому силуэту сестры милосердия. Дон Мигель глянул на Кристину, та едва держалась на ногах. Он обнял ее за плечи и повел к реке. Когда они приблизились, иезуит сидел на корточках возле дона Филиппе.

— Выживет? — спрашивал он у санитара.

— Он вынослив, как дуб, падре, — кивнул санитар и швырнул в воду окровавленные бинты. — Выживет.

Дон Мигель облегченно вздохнул и наклонился к падре Рамону. В эту минуту дон Филиппе открыл глаза.

— A-a, вам повезло, падре, — прошептал он. — И… Ты тоже здесь, Мигель? Боже мой, я думал, что ты… Ну, все равно. Это не самое главное. Клянусь ранами Иисуса, не пойму: что нашло на этих людей?

— Говорите! — приказал иезуит. — От имени Службы приказываю вас говорить истинную правду!

Дон Филиппе закрыл глаза. Голос его прерывался, падал до шепота, паузы порой были нестерпимо долгими. И вот что они узнали.

Как обычно, началось с малого. Виновником несчастья частично явился посол Конфедерации, человек язвительный и ярый шовинист. Он едко отозвался о празднике в Лондресе и принялся нахваливать торжества, которыми мог бы наслаждаться дома.

Часть вины лежала на кронпринце. Все знали, что в свои сорок с лишним он устал ждать, когда же сменит на престоле отца-долгожителя, а скуку рассеивал обильными возлияниями.

Отчасти это была вина Красного Медведя, чья слабость к огненной воде ни для кого не являлась секретом.

Когда начались обмены колкостями, король вспылил и пожелал выслать посла привязанным к ослу, причем — лицом к хвосту. А рядом, как обычно, торчали гнусные сплетники — Артуро Кортес и маркиза ди Хорке.