В трехстах ярдах, за восточным въездом на виадук, находился телефон экстренной связи, но Мейтланд знал, что наверняка погибнет, если попытается пройти через туннель. Он двинулся назад по обочине и занял позицию на том месте, где его «ягуар» съехал с дороги. Надев плащ, он застегнулся на все пуговицы, выправил шляпу и решительно замахал рукой проезжающим машинам.

Сгустились сумерки, а он все так же стоял на обочине. Мимо выворачивали фары, и их лучи хлестали его по лицу. Непрерывно гудя, машины, расцвеченные габаритными огнями, в три ряда двигались к перекрестку. Час пик был в самом разгаре. Когда Мейтланд неприкаянно стоял на обочине, слабо взмахивая рукой, ему казалось, что каждый лондонский автомобиль уже раз десять проехал мимо него туда и обратно, а водители и пассажиры нарочно не замечают его, словно участвуя в каком-то спонтанном всеобщем заговоре. Он прекрасно понимал, что никто ради него не остановится — по крайней мере, до восьми часов, пока не спадет поток машин. Тогда, если повезет, ему, может, и удастся привлечь внимание какого-нибудь одинокого водителя.

Мейтланд поднес руку с часами к свету проплывающих мимо фар. Было без четверти восемь. Сын давно уже добрался до дому самостоятельно. Кэтрин или куда-то ушла, или готовит себе ужин, полагая, что он остался в Лондоне с Элен Ферфакс.

Представив, как Элен, с офтальмоскопом в нагрудном кармане белого халата, критически заглядывает в глаза какому-нибудь малышу у себя в клинике, Мейтланд посмотрел на свою пораненную руку. Впервые с момента аварии он почувствовал себя таким разбитым и усталым. Даже в этом теплом, насыщенном выхлопными газами воздухе его бил неприятный озноб: как будто по всем его нервам скребли невидимые ножички, расщепляя их на части. Рубашка прилипла к груди, как мокрый передник. В то же время он ощущал что-то вроде холодной эйфории и решил, что эта легкость в голове — первый симптом отравления угарным газом. Он махал проносящимся в темноте машинам, шатаясь, как пьяный, из стороны в сторону.