Хорошенькие самочки в белоснежных шубках восторженно вытягивали губы, трясли пышными султанчиками. В знак особого расположения и доверия разрешали подержать на руках лупоглазых малышей. Став на минутку няньками, парни с Земли гордо выпячивали подбородки и застывали нелепыми парковыми монументами, а девушка-землянка впадала в умиление и сюсюкала наравне с неразумными обитателями природного рая. Самцы приматов вели себя солиднее: держались кучками, поев, расхаживали взад-вперед по поляне, словно бы обсуждая мировые проблемы. При этом морщили лбы, жестикулировали, хлопали друг дружку по плечам — ни дать ни взять ученое собрание где-нибудь в провинциальной цеховой ассамблее. Иногда в «обсуждении» принимал участие Сотт. Чуть сгорбись и уморительно оттопырив зад, он вклинивался в самую гущу «ученых» и «возражал» так карикатурно и темпераментно, что ребята у палатки хватались за животики, а приматы почтительно обступали новичка, чесали в затылках и выбивали восторженную дробь крепкими зубами. Настоящей речью, как и земные обезьяны, белые приматы не обладали и на своих ассамблеях зачатков разума не обнаруживали.

Все было бы хорошо, если б не влюбленная парочка. Айт приглядывался к обоим, из кожи вон лез, создавая обстановку. Ему намека хватит, он по лицам определит, когда там все придет к счастливому соглашению. Однако Илько хватался за любое занятие, лишь бы не остаться с девушкой наедине.

Он невпопад кивал, невпопад отвечал, невпопад улыбался грустной улыбкой, — что называется, чах парень, горел без дыма и огня. По внешнему виду Ляны угадать её настроение было труднее. Правда, к ночи от человека оставались одни глаза, её колотила такая лихорадка оживления, девчонка так звенела и суетилась, что и глупцу было ясно: ещё минута непосильного напряжения — и разразятся бурные слезы. Но то, что ясно дураку обыкновенному, неясно дураку влюбленному. Илько упорно молчал. Неизвестно, чего там навоображал себе здоровенный детина, только заветные слова, похоже, начисто исключил из своего лексикона.