Картин, изображающих этот культовый обряд, мы видели тысячи. Ну вот. Наконец перехожу к главному. Как иначе расскажешь обо всем Тем, кто не знает ничего? Вы, читающие мой дневник! Теперь вам известно ровно столько, сколько и нам к тому моменту, когда все началось... Случилось так, что Мица самым примитивным образом сбежала от меня в какой-то шонессийской квартире - испугалась портрета, будто нарочно с нее срисованного. Если бы я не знал наверняка, что портрету минимум четыре сотни лет, я бы тоже сказал, что без Мицы в качестве натурщицы не обошлось. Обезьянка показала своему двойнику язык. Не дождавшись ответного приветствия, обиженно надула губы. И сиганула за окно. Я посвистел-посвистел. Потом справедливо рассудил, что вряд ли ей после корабельной кухни захочется питаться сушеными кузнечиками. И не ошибся: Мица вернулась через два дня, облезлая и голодная, с царапиной поперек лба. К любимым синтетическим бананам и молоку отнеслась сдержанно, а у меня не было ни времени, ни желания на уговоры - расшифровывать загадки чужой цивилизации, да еще когда все гиды вымерли, - тут, я вам скажу, не до корабельных обезьян! Спустя несколько дней, когда я увлеченно заносил в журнал схему оригинальных "дышащих" батарей отопления, она спросила: - Курить - приятно? - Попробуй, - машинально ответил я, подвинув на край стола сигареты. Вдруг до меня дошло, что в каюте мы одни. Я оторвался от журнала, медленно поднял голову. Перегнувшись в креслице, белая обезьянка у меня на столе тянулась к коробке. Я помог, поднес огоньку. Мица, попыхтев, раскурила, глубоко вдохнула дым. Витаминная сигаретка, похоже, пришлась ей по вкусу. - Ой, как хорошо! - восхитилась она вслух, раздувая щеки и выпуская дым тонкими нитями. Голос у нее изменился, стал как в пещере или пустой комнате, немножко с эхом. Я незаметно пощупал лоб, громко запел и пошел кругами по каюте, искоса поглядывая на обезьянку. Можно было примириться с курением, но пережить внезапно прорезавшуюся речь я был не в силах.