Он не отреагировал. Возникла неловкая пауза.

- Ты не понимаешь, что значит - лежать на хорошем месте, - сказал он с печалью в голосе. - Я лежал в придорожной канаве. Лежал три года, сбитый грузовиком на обочине шоссейки. Лежал, пока меня не вернули.

Ну что ж, я никогда не отказывался порассуждать о высоких материях:

- А после жизни что? Рай или Ад?

- Не знаю, - удивился он. - Я лежал в канаве три года. Потом меня вернули сюда, чтобы я мог накопить на престижный квадрат.

- В награду что ли? - недоверчиво улыбнулся я.

Голова его дрогнула. То ли в жесте отрицания, то ли от холода ранней весны. Но ведь мертвые не мерзнут.

- Рад, что вернулся? - я постепенно включался в игру.

- Нет, - бесстрастно ответил он. - если для меня есть ад, то он здесь.

- Почему? - я вновь улыбнулся и даже понимающе подмигнул, разрешая собеседнику выдвигать любые безумные гипотезы.

- Иногда хочется тепла и ласки.

- Так за чем дело стало? - сказал я, обводя широким жестом горизонт, словно утверждая, что мир бескраен и возможности безграничны. Мои пальцы сжимали подснежники. Меня ждала и грела любовь, а, значит, и всех в этом мире.

- Я мертвый, мне нельзя любить, - зашептал он.

- Да не похож ты на мертвого, - рука моя выдала жест недоверия.

- Знаю, - кивнул он. - Меня могут любить безумно, но безответно. А мне нельзя. Стоит влюбиться, и сразу рой мертвых невидимых флюидов кружит вблизи. И человек, к которому я тянусь в поцелуе, отшатывается и странно смотрит на меня. Он не знает, что случилось. Но он понимает - происходит что-то неправильное, невозможное. Он уходит, а в моей груди тоскливая боль и опустошение. Каждый раз думаешь, что все выгорело дотла. И каждый раз находится чему гореть еще.

И тогда я увидел Его глаза. Мутные, водянистые, с потухшими серыми зрачками. Там клубился непроницаемый влажный туман, а мир уплыл далеко-далеко, за границы понимания. Из оставленного мира доносился гвалт, и я догадывался, что автобус все-таки прибыл, но уйти уже не мог.