- Они горят, - кивнул мой давний знакомец.

- Не вижу, - сказал я, поморщившись. Народ заблаговременно готовился к выходу и мне приходилось выгибаться дугой, чтобы пропустить чью-то весьма габаритную фигуру.

- Хочешь посмотреть? - улыбка стала зловещей.

- Конечно, - меня не купишь на театральные штучки.

- Тогда дай руку! - возвестил Он громко, но никто даже не оглянулся, хотя голос этот внушал больше уважения, чем возмущенные требования кондуктора, надежно застрявшего на задней площадке. Я оробел беспричинно и протиснул к нему руку по чьей-то согбенной спине.

Холодные пальцы осторожно дотронулись до моей ладони, а затем цепко сжали запястье. Я не испугался. У меня в это время года тоже мерзко мерзнут руки.

И вдруг все изменилось. Людей не стало. Вернее, они превратились в смутные полупрозрачные силуэты. Трамвай, набитый ожившими тенями. Все потеряло краски и свет. Звуки поглотила оглушительная тишина. Пассажиры растворились в тусклых сумерках почти погасших фонарей, протянувшихся по салону параллельными прямыми. Лишь три фигуры остались неизменными.

Первым был мой спутник. Перемены никак не отразились ни на его лице, ни на облике. Он бесстрастно сжимал мою руку и молчал.

Вторым оказался пацанчик лет пятнадцати. Он безмятежно сидел в кресле и глядел на меня злыми колючими глазами. Я не выдержал взгляд и отвернулся. Паренек тоже перестал изучать мою персону и с отсутствующим видом уставился в окно.

Третья виднелась в самом конце вагона. Если бы пассажиры не потеряли плоть и объем, то я никогда не увидел бы ее. А так разглядеть поношенное бурое пальто, круглую шерстяную шапку с выбивавшимися седыми локонами и сморщенное старческое лицо не составляло особого труда. Она пробуравила меня взором, но я не посмел взглянуть в далекие глаза.

Возможно, четвертым был я, но в тот момент мне не пришло в голову рассматривать свою куртку и ноги, обутые в нечищенные сапоги.