— Ага, я что-то вроде этого толстомордого, — проворчал Меннинг. — И кнута ты у меня дождешься.

— Оно и видно, что вроде него, — не замедлил откликнуться конь, — только морда у тебя тощая, зато характер на редкость сволочной. Совсем как у Ойрика.

— Слушай ты, — начал звереть Альфред, — уже скоро ночь, я хочу еще до наступления сумерек добраться до постоялого двора. Если не доберусь — кнут тебе обеспечен! Я слов на ветер не бросаю.

— А по виду — бросаешь.

— Не бросаю!

— Бросаешь!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— А давай, хозяин в поле заночуем, — вдруг предложил конь, — сам подумай, не буду же я, из-за какой-то тупой прихоти нестись галопом да еще по такой холмистой местности. Вспотею весь, еще простужусь, осипну, говорить не смогу!

— Если будет нужно, ты у меня в карьер побежишь! — пообещал Меннинг. — Ты со мной лучше не связывайся, жеребчик, давай-ка быстро переходи на рысь!

— А ты и вправду жестокий человек, — конь с осуждением покосился на хозяина: — Ну, ничего, я тебе перевоспитаю, не таких норовистых приучали над седлом ходить!

— Чего?! — Альфреду Меннингу показалось, что он ослышался. От возмущения он даже дар речи потерял на время: — А ну молчать, животное, — вспылил он, покраснев до самой макушки, — когда с человеком разговариваешь!

— Та-а-ак, а вот это уже интересно, — протянул конь, — вот мы значит как. А ты у нас значит лошафоб заядлый? Не знал… Не знал…

— Чего?! — рявкнул Меннинг.

— Ты — лошафоб, — констатировал конь, — такой негодяй убежденный, который лошадей недолюбливает. Скажи-ка, хозяин, вот ты, наверное, считаешь, что человек — венец творения, высшее существо, и что все лошади без исключения должны ему беспрекословно подчиняться? И даже самые интеллектуально развитые особи должны позволять ему укладывать на них тяжелую ношу.