Дежуривший там профессор поздоровался с ними, словно ничего не случилось. Его жена тоже не чувствовала неладного, что само по себе весьма странно, ибо миссис Дурхам была одной из тех профессорских жен, уши которых точно приросли к той слуховой трубе, по которой передаются слухи. А будучи женщиной очень нервной, она своих чувств не скрывала и к мужу-ученому не испытывала ни малейшего почтения. Над ним часто потешались за глаза, настолько явным он был подкаблучником. Миссис Дурхам частенько высмеивала его и водила за собой, будто быка за кольцо. Однако в тот вечер...

Майор Льюис прокашлялась.

- Мистер Темпер, пожалуйста, опустите подробности. Эти джентльмены люди весьма занятые, им нужны голые факты. Подчеркиваю, голые факты.

- Голые факты, - огрызнулся я, - таковы: поздно вечером, вскоре после того как танцы кончились, миссис Дурхам позвонила в полицию и заявила, что ее муж сошел с ума. О том, что вн просто упился, не Могло быть и речи. Такого она себе представить не могла. Он бы не отважился...

Майор Льюис еще раз прокашлялась. Я раздраженно покосился на нее. Похоже, она никак не могла уразуметь, что некоторые подробности совершенно необходимы.

- Полицейский, который ответил на ее звонок, доложил позже, что профессор шлялся по сугробам в одних брюках, с торчащей из кармана бутылкой, и обстреливал всех встречных красной краской из водяного пистолетика. Другой полицейский опровергал его, заявляя, что Дурхам шкодил с помощью кисти и краски из ведра. Чем бы профессор ни пользовался, ему удалось перекрасить и свой собственный дом, и дома нескольких соседей от фундамента до самой крыши. Когда появилась полиция, профессор облил краской их машину и брызнул в глаза. Пока они пытались разлепить веки, профессор удрал. Еще через полчаса он исполосовал красной краской женское общежитие и довел до истерики немало напуганных его обитательниц.