Конвей подчеркнул, как мало они на сегодня знают, стараясь чтобы его слова звучали более обнадеживающе, чем он чувствовал себя на самом деле, но Маннон был отнюдь не дураком.

– Не знаю, то ли я должен испытывать благодарность за ваши усилия, то ли беспокойство о том, все ли благополучно с вашими уважаемыми головами, – сказал он, когда Конвей закончил свою речь. – Все это своеобразие и достаточно сомнительное влияние на умственные процессы извне заключается в... в... рискуя обидеть нашу Долгоножку, я все же скажу, что все своеобразие заключается в ваших умах и в том, что вы сами себе лжете. Ваши попытки найти мне оправдание становятся нелепыми!

– И это вы мне будете указывать на своеобразие моего ума! – воскликнул Конвей.

Маннон спокойно рассмеялся, но Приликла задрожал еще сильнее.

– Обстоятельства, кто-то или что-то, – повторил Конвей, – чье присутствие или отсутствие, должно быть, повлияло на ваше...

– О, боги! – взорвался Маннон. – Вы же не думаете о моей собаке!

Конвей как раз думал о собаке, но он внутренне смалодушничал, чтобы сразу это признать. Вместо этого он спросил:

– Доктор, а вы о ней думали во время операции?

– Нет! – ответил Маннон.

Наступила долгая, неловкая тишина, во время которой панели на обслуживающем устройстве скользнули в сторону и на свет появились их заказы.

Именно Маннон заговорил первым.

– Я любил этого пса, – осторожно сказал он, – то есть любил, когда был самим собой. Но последние четыре года в связи с преподавательскими обязанностями я был вынужден жить постоянно с мнемограммами МСВК и ЛСВО, а недавно Торннастор пригласил меня участвовать в своем проекте, и мне понадобились записи жителей Худлара и Мелфа. Эти мнемограммы тоже не стирались. Когда твой мозг считает, что он принадлежит пяти разным существам – пяти очень разным существам... ладно, вы сами хорошо знаете, каково это испытывать...