Мама играет что-то очень грустное и нежное. Кажется, Чайковского. А Катя, снова забившись в уголок дивана, и слушает и не слушает, вся погружённая в чтение, вся захваченная удивительными приключениями благородного и смешного рыцаря Дон-Кихота…
Но больше всего она помнит ту ночь, ту страшную ночь в начале войны, когда они потеряли друг друга…
Вот оно, лицо её мамы, таким она его видела последний раз: бледное, как мел, расширенные глаза, и шопот, полный ужаса:
— Боже мой, Катя… Ты ещё дома?
Мама трясёт её за плечо. А Катя никак, ну никак не может проснуться. Такой сон напал на неё! Это потому, что последние ночи совсем не приходилось спать. Всё время тревоги, всё время налёты, всё время в бомбоубежище… И только сегодняшний вечер она наконец никуда не ушла. И так сладко уснула, сразу за все бессонные ночи.
Конечно, она дома. Где же ей быть ещё, если не дома?
— Ты всё не приходила… всё не приходила… не приходила, — тёплым, сонным голосом, еле внятно шепчет Катя, привалившись к маме.
Но мама всё сильнее трясёт её за плечо:
— Катя! Катя, проснись же!.. Что с тобой делается? Разве не прибегала Настасья Ивановна?
Настасья Ивановна — это санитарка из хирургического отделения.
Нет. Катя ничего не знает. Может, и прибегала. Может, и стучала. Но она так крепко спала!
Да, да, конечно стучала. Но во сне ей показалось, что это опять бомбёжка, опять где-то рвутся снаряды.
Но почему у мамы такое лицо?
— Боже мой, Катя, очнись же!.. Что мне с ней делать?
Но Катя уже не спит. Она вскочила с дивана. Она смотрит на маму, вся замирая от холодного ужаса.
Фашисты? Фашисты…
И вдруг мама говорит совершенно спокойным голосом:
— Был получен приказ эвакуировать город, и мы все уезжаем. Катя, слушай… Я могу быть с тобой одну минуту. Возьми этот чемоданчик. Тут всё: деньги, документы, твои вещи. С собой я тебя взять не могу: я везу тяжелобольных. Беги на школьный двор. Оттуда уходят наши последние машины. Я обо всём условилась, со всеми договорилась. Тебя ждёт Вера Петровна. Ты будешь с ней. Завтра я тебя разыщу… Катя, ты слышишь меня? Катя…