Наташа, например, знала, что в шкафу, третьем от двери, на самой верхней полке, висит записка: «Наташа Иванова», и там лежат все Наташины вещи: и те, что ей выдали в детдоме, и те, что она привезла с собою, когда эвакуировалась на самолёте из Ленинграда.

Были в бельевой ещё и другие шкафы — шкафы с запасным бельём и платьями для новеньких детей, шкафы с простынями, полотенцами и наволочками, — но самый главный был тот шкаф, в котором на нижней полке стоял большой-пребольшой ящик, дополна набитый всевозможными лоскутками. Этот ящик, будто магнитом, притягивал к бельевой всех девочек детдома.

Каких только лоскутков не было в этом ящике! И простых белых, и розовых в горошек, и голубых в клетку, и просто синих, и синих в полоску, и гладких, и рябеньких, и плотных, и тонких… Да разве возможно было их все пересмотреть, даже если бы и получить разрешение Анны Ивановны! Анна Ивановна берегла этот ящик, как зеницу ока. Имея такой ящик, она могла ничуть не беспокоиться ни о каких дырках: подходящая заплатка всегда находилась.

Иногда, правда не очень часто, можно было выпросить лоскуток не для заплатки, а просто так, кукле на платье. Но для этого у Анны Ивановны должно было быть очень хорошее расположение духа.

Наташа, скрипнув дверью бельевой, сунула в щель одну косичку, один глаз и кончик носа.

Анна Ивановна сидела у стола перед окном. Она штопала детские чулки, а перед нею в стакане стояли цветы с круглой клумбы — ноготки и бархатцы…

— Можно к вам? — вежливо спросила Наташа.

Анна Ивановна сдвинула очки на кончик носа и посмотрела на Наташу поверх стёкол: конечно, Наташа была достаточно большой, её не надо было разглядывать через очки, как дырку на чулке.

— Это кто? — спросила Анна Ивановна.