Не тратя времени на ответ, Брыкин схватил портфель и ринулся вниз по лестнице.

— Куда же вы? — кричал рахит ему вслед, выбегая на лестничную площадку. — Давайте дружить семьями.

Когда Папа вернулся, Мамы в гостиной уже не было. Довольный собой, Папа запихнул в рот кусок торта, прислушиваясь к заглушаемым водой всхлипываниям. Мама сидела на ящике для белья и, сунув голову под кран, плакала. Красивая прическа превратилась в нечто бесформенное. По щекам текла тушь.

— Да пошутил я, не набирал номера, — сказал Папа. — Спокойной ночи.

Просыпался Папа долго и мучительно. И душа, и тело цеплялись за забытье. Он зарывался в забытье с головой, судорожно сжимал пальцы, но забытье вспорхнуло ковром-самолетом и рухнуло к ногам, оказавшись старым одеялом.

— Подъем! — заорал дневальный бабским голосом. — Вставай быстрее, а то в школу опоздаете!

— Не ори! — грустно сказал Папа. — Это тебе не казарма, а детская.

Не стоило себя обманывать — это был не сон. Огромная, разъяренная жена действительно отхлестала его вчера мокрым полотенцем по голой заднице.

— Я не пойду в школу! — взвыл Папа. — Я уже окончил первый класс! У меня в табеле одни пятерки! Нельзя дважды вступить в одну и ту же воду!

— Иди умывайся и не болтай глупости.

Папа заложил одну цыплячью ножку за другую:

— Эту глупость, между прочим, сболтнул то ли Демокрит, то ли Демосфен.

— Вставай, демагог! Все равно в школу пойдешь. Мне на работу. Куда я тебя дену?

Папа перезаложил ножки:

— Вспомнил! Гераклит это сказал! — и вдруг завопил: — Не пойду в школу! Не пойду! Сказал — не пойду!

Это была ошибка. Мама уже подумывала, что такого развитого мальчика, знающего древних философов, можно оставить и одного.

— Не ори! Быстро одевайся. А то знаешь, что будет. Знаешь?

Папа знал. Просовывать тонюсенькие ножки в крохотные шортики под контролирующим взглядом жены было унизительно. Пуговицы почему-то никак не хотели попадать в петли, пальцы казались чужими и неумелыми.