По старому стилю еще ноябрь, по новому — декабрь. Тысяча девятьсот восемнадцатый год. Зима впереди, а московские улицы и переулки уже так завалены неубранным снегом, что трудно пробираться между сугробами. Вечерами прохожие благодарны каждому светящемуся окошку, возле которого хоть немного расступаются потемки.

В небольшом особнячке, занимаемом Алмазовыми, плотные шторы тщательно задернуты, свет пробивается скупо, словно не желая служить посторонним. А в переулке мрак, ни одного зажженного фонаря.

Только что на крыльцо особнячка, неслышно притворив за собой дверь, выскочила худенькая, тонколицая девочка. Зовут ее Асей. По метрике — Анастасией Овчинниковой, год рождения 1906-й.

Лишь пробежав палисадник, стукнув калиткой, Ася догадалась застегнуть пальто. Пальцы сразу окоченели, еле справились с тесемками капора. А глаза тем временем — черные, сердитые — вглядывались в покинутый ею дом. Он еле виден, зато на его темном фоне явственно проступает опушенный снегом литой узор ограды.

Девочка с наслаждением вдыхает сухой, морозный воздух, будто вырвалась из заточения.

Пусть в кухне Алмазовых в этот час перед ужином топится плита, булькает в кастрюле каша. Пусть…

Асе предстояло пробыть у родственников все то время, пока ее мать не выпишется из больницы; но случилось так, что девочка нарушила материнский приказ. Не помня себя, выскочила, очутилась под хмурым, беззвездным небом, среди сугробов и тьмы. Теперь один путь — домой! Путь долгий: из района Тверских-Ямских до Замоскворечья, до Пятницкой улицы.

Скользко, приходится бежать мелкими шажками, а хочется скорее выбраться туда, где не так безлюдно. Вчера у Алмазовых были гости; вперемежку с анекдотами про новую власть за столом рассказывали истории, от которых мороз подирал по коже. Еще бы! С тех пор, как разогнали полицию, в любой момент вас могут раздеть на улице, ворваться в вашу квартиру.