Бабахнуло здорово.
Через минуту на дороге никого не было, голуби сорвались с кровли, а мы бежали, хрипло дыша, вперед по улице. Нас подгонял задорный мат старичков, которые потрясали клюками вдогонку и проклинали современную молодежь.
Они кричали:
— Хренова молодежь! Вот мы! Вот мы помним! Мы! Хренова! Молодежь!
А мы не обращали внимания.
Бежали.
Примерно через полчаса мы стояли в маленькой очереди в мясную лавку на Чкаловском. Лавка располагается в полуподвальном помещении в цоколе желтой скособоченной сталинки. Мы стояли в пустом неоштукатуренном коридоре, где не было скамеек, а только деревянные двери в стенах, побеленных известкой; под ногами хлюпала вода, и пахло плесенью, а еще — кровью. Ноги скользили, потому что на бетонном полу валялись куски гниющих внутренностей. Игорь был угрюм; в руках он сжимал пакет с голубями, пакет не полный. По крайней мере, не такой полный, как мог бы быть.
На влажной в серых подтеках стене висел плакат с расценками. За одного голубя в среднем полагалось по сто рублей. Не так уж и плохо, особенно для полулегальной мясной лавки.
— Откуда у тебя?.. — спросил я Игоря шепотом.
Впрочем, нас все равно не услышали бы. За железными дверями шумели и кричали. За той дверью, куда стремились мы, старый толстый еврей торговался с мясником. Похоже, он предлагал ему несвежих крыс, за которых мясник не хотел платить. Еврей настаивал. Мясник больше молчал, но был непреклонен. Еврей выходил из себя, потому что не знал, как можно переспорить человека, который все время молчит.
— Неважно, — отмахнулся Игорь и посмотрел на меня серьезно: — Киря, лучше тебе об этом не знать.
— Уверен?
— Да.
Из носа у него тонкой струйкой сочилась кровь.
Ближе к вечеру мы изрядно навеселе спешили в родную общагу. Было жарко; возле общаги трудились асфальтоукладчики, а от горячего асфальта шел пар. Воняло. Рабочие матерились, а студенты, расположившись на бетонных блоках против дороги, пили пиво из холодных запотевших бутылок и раздавали угрюмым рабочим советы. У самого входа нас окликнул чей-то голос. Мы подняли головы: на подоконнике нашей комнаты на четвертом этаже сидел Эдик, вечно лохматый бледный юноша в замызганной белой майке и шортах на завязочках.