Фраза вышла глупая, как и сама ситуация, но Маша обрадовалась еще больше. Она подсела ко мне и обняла, уткнувшись носом в мое плечо, а я гладил ее завитые волосы и шептал:

— Маша, для тебя ведь главное не секс, не походы на кладбище, а чистая и непорочная любовь, правда?

— Чего?

— Я сказал, что люблю тебя.

Воспоминания закончились, и в голове, выветренные парами никотина, исчезли последние мысли, поэтому я, вздохнув, вернулся к работе.

Курицу положил у бухгалтеров в портативный холодильник. Начальница счетоводов рассеянно кивнула в ответ на просьбу посторожить птицу и ничего не сказала, потому что бухгалтеры сводили годовой баланс и им было не до меня.

В кабинет я вернулся одновременно с Мишкой, который как раз вышел из курилки и, жизнерадостно выписывая кренделя, прогуливался по коридору.

— В чем дело, Кирюха? — весело поинтересовался Шутов, хлопая меня по плечу.

Я пропустил его в комнату, а сам зашел следом и зачем-то запер дверь на ключ. Сказал не оборачиваясь:

— Погляди на монитор.

— А что там?

— Ты погляди.

— Зачем?

— Мать твою, Шутов, ты можешь не задавать идиотские вопросы, а просто посмотреть?

Я оказался прав: для кого-то сегодняшний день оказался на порядок хуже моего.

Мишка долго не хотел верить, но все равно продолжал разглядывать фотографию дочери на экране, касался монитора и быстро убирал руку, словно вместо монитора у меня была змея.

— Лерка? — прошептал Шутов, и лицо его стало серым, а волосы будто в один миг поседели.

— Я не хотел говорить тебе, — сказал я тихо. — Сначала подумал, что обознался; но ведь это она, правда? И день рождения у нее семнадцатого июля, верно?

— Шестнадцатого, — севшим голосом поправил Миша.

— Валерия, его шестнадцатилетняя дочь, обнаженная — снимок был из категории «любительский домашний», — улыбалась с монитора. За спиной у нее стояла старая пружинная кровать с древним — в двух местах пружины торчали наружу — матрацем. Кирпичную стену за кроватью украшали ковер с вышитыми красными и коричневыми цветами и глянцевые плакаты с порномоделями.