ь, и потому вся его дорога превращалась в терпеливое выслушивание чужих замечаний, в вечное пересаживание с места на место. В дни временных безработиц он просиживал на скамейке целыми днями, радушно следя за снующими людьми, любуясь воробьями или читая затрепанного до дыр Платонова -- единственное, что имелось у него из книг, и единственное, от чего он получал мучительное удовольствие.
Евгений Захарович знал, что дома Толика пилит супруга -- остроносая женщина с неестественно длинным станом и худыми ногами. Знал, что эта самая женщина регулярно изменяет своему исполину, даже подозревал с кем, хотя и чуточку сомневался. По-видимому, о чем-то таком догадывался и сам Толик, потому что уголки его губ временами опускались ниже обычного, а тусклые глазки окончательно скрывались в печальной амбразурной глубине.
Уже не раз под пасмурное настроение Евгений Захарович приглашал его к себе на бутылочку, и никогда еще Толик не отказывался. Он приходил точно в указанное время с нехитрой закуской в карманах и с молчаливым упрямством на протяжении всей вечеринки цедил из стакана жиденький чай. Толик боялся спиртного, как огня. Он объяснял, что если выпьет даже самую малость, то обязательно сотворит что-нибудь страшное. Евгений Захарович склонен был этому верить. При желании Толик в самом деле мог натворить бед. Он обладал чудовищной силой и с грустью рассказывал, как в молодости частенько носил свою остроносую жену на вытянутой ладони. Его и сейчас эксплуатировали все, кому не лень, и уже не однажды, возвращаясь с работы, Евгений Захарович наблюдал, как с сопением Толик заносит по лестницам мертвенно-бледные холодильники, скрипучие шкафы и телевизоры.