Он побрел в соседнюю комнату – в том направлении, куда ушел Джиммерс. Тут было светлее – под потолком висела самая обычная электрическая лампа. Интересно, зачем в гостиной свечи? Может, мистер Джиммерс – любитель создавать таинственную атмосферу? И вдруг он вспомнил эту комнату: восточные ковры, стоящая впритык дубовая мебель, деревянная люстра.

На стене висели одна над другой три коллодиевых фотографии, антикварные, но в плохих рамках. Их он тоже внезапно вспомнил – из лекций по фотографии прерафаэлитов, на которые ходил на последнем курсе. Фотографии были сделаны Джоном Раскином… когда? В 1855-м? 1860-м? Как бы то ни было, они были очень старые, и если это те самые, то, если найти соответствующего коллекционера, они могут стоить целое состояние. Не веря своим глазам, он присмотрелся поближе. Теперь он знал то, чего не знал, увидев их в первый раз: перед ним три сделанные Раскином фотографии Тинтернского аббатства.

Десять лет назад он был без ума от «Братства прерафаэлитов» и даже продрался через «Семь светочей архитектуры» Раскина и его невразумительные лекции о прерафаэлитах. Его увлечение отчасти было вызвано тем, что сам Майкл Грэхем был правнуком фотографа-прерафаэлита Джеймса Грэхема. Но в его тяге было и нечто большее. Раскин был на удивление загадочной фигурой: гений-импотент, окруженный кликой ревнителей-творцов, которые были странно преданны ему и его пылкому, почти экстатическому желанию воплотить природу в искусстве.

Что ж, только логично, если эти фотографии оказались у Майкла Грэхема. Наверное, они достались ему в наследство. Подумать только, что они собирали здесь пыль все эти годы. Дом – истинная сокровищница для коллекционера.

Тут он внезапно осознал, что от двери на него внимательно смотрит мистер Джиммерс. В одной руке он держал стакан, в другой – винную бутылку. Говард предпочел бы увидеть пиво, но в данный момент это как будто не имело и половину такого значения, как письмо у него в кармане.