Слушает Кузька птичью болтовню, а сам сквозь стекло на шишигу с Наташей поглядывает: птицы такой шум подняли, что он на месте девочек уж ни за что не выдержал бы, подбежал к окошку. А они застыли на диване, как неживые, не шелохнутся. Домовенок уж и кормушку вычистил, и пыль из щелочек повыковыривал, и окошко подолом своей рубахи до прозрачного блеска отчистил, а подруги его все сидят.

— Эй, девицы-красавицы, — стучит в окно Кузька, — полно вам на лавке дремать-то! Принесите-ка зернышек каких или крошек свежих. Птица не кормлена.

Молчат девицы-красавицы, словно в идолов каменных превратились.

— Охти, матушки, охти, батюшки, — всплеснул руками домовенок, — неладно что-то. Никак появился в вашем городе могущественный злой волшебник. Ждет, когда домовые отвлекутся, а сам хозяев в чучела неживые превращает. Ой, чуяло мое сердце, ой, с утра раннего трепетало. Не зря я от совсем не страшных мультиков под диван прятаться полез.

— Чив-чиво чепуху чирикаешь? — подскочил к нему один бойкий воробей. — Чародеи в городе давно исчезли. Теперь вместо них трамваи, светофоры и прочая чушь. А твои друзья просто телевизор смотрят. Человек как его придумал, часто каменеть стал. Я как-то нечаянно в окно залетел, так меня даже и не заметили, пока я о стекло не стукнулся и на пол не чебурахнулся. Еще и чертыхались, что чего-то интересное пропустили. Правда, сильно чихвостить меня не стали. Отпустили. А чего меня зря чихвостить?

Болтает воробей, а Кузька думает. Ой, не нравится ему, что в городе люди каменеть стали! Негоже, чтобы дети и взрослые часами, не шелохнувшись, сидели, света белого не видели, на травке не резвились.