Вскоре с холмов спустилась прохлада, и Претри принес утепленную шаль. Он положил ее старику на худые колени, которые она сразу обволокла теплом, и снова присел на корточки, хрустнув всеми шестью суставами ног.

— Даже не знаю… — чуть погодя в раздумьи проговорил Петерсон.

Ответа не было — как не было и вопроса.

— Просто не знаю. Чего все это стоило? Все те годы в космосе? Все те, кого я знал? Те, что умерли в одиночестве — и те умирающие, что никогда не были одиноки?

— Всем расам ведома эта боль, старина, — философски отозвался Претри и глубоко вздохнул.

— Никогда не думал, что мне кто-то понадобится. Но теперь-то, Претри, я точно знаю.

— Ничего нельзя знать заранее. — Петерсон не учил чужака поговоркам — Претри нашел его, уже зная язык.

Старик не спрашивал и об этой загадке жилкита. Да и мало ли бывало на Марсе разных пилотов и миссионеров?

— Знаю, Претри, — друг нужен каждому, — продолжил Петерсон.

— Кто может знать…

Петерсон в знак согласия промолчал. Тогда Претри добавил:

— Может, ты и узнаешь.

А потом чужак вдруг застыл, опустив свою клешню на руку старика. Петерсон поднял голову и даже сквозь теплую шаль ощутил леденящий холод. Теперь уже скоро.

— Он идет?

— Он здесь.

Давно научившись распознавать чувства друг друга, они вместе это ощутили.

— Седой.

Петерсон выдохнул это слово в ночной воздух — и лунные долины не отозвались.

— Я готов, — добавил старик и, отставив на стол рюмку вика, протянул левую руку для пожатия.

Петерсон чувствовал, как постепенно стынет его тело, и вдруг старику показалось, что кто-то пожал ему руку. Тогда, думая, что пора уходить в одиночестве, он сказал:

— Прощай, Претри. Прощай, друг.