Как-то сразу почувствовала в Селюкове нечто, чего сама была лишена: смелость суждений, настойчивость в доказательстве собственных истин, нелицеприятность. Для него не существовало ни чинов, ни положений, он мог любому сказать все, что думает о нем. Ей это нравилось, и в то же время такая безоглядность пугала, представлялась на грани патологии. В их отношениях с самого начала было много темного, путаного, и до сих пор не может понять, любила ли она этого увальня, умеющего удивительно сочетать в себе застенчивость с агрессивным упрямством, деликатность с хамоватостью. Словом, у нее было много переживаний с Селюковым, и она всегда была с ним настороже, не ожидая от их связи никаких райских кущей.

— Напрасные у вас подозрения, — вернул ее к действительности Селюков, и она вся напряглась — что он сейчас выдаст?

— Насчет ребенка? — не понял Лобанов.

— Насчет того, что стою и анализирую. Просто думаю о своем.

— О чем же, если не секрет?

— Думаю, сказать ли вам одну очень неприятную новость.

— Говорите, — разрешил Лобанов не без иронии. — Застрявший лифт отличное место для дурных известий. — Он забарабанил пальцами по стенке.

— Ладно, подожду немного.

— Чего там, валяйте.

Селюков в замешательстве кашлянул.

— Видите ли, дело в том…

— Ну-ну, смелее.

В лифте установилась настороженная, не без любопытства, тишина. Спокойно, будто о чем-то обыденном, Селюков сообщил:

— Неделю назад, Петр Семенович, я накатал на вас «телегу».

Над головами присутствующих что-то прошелестело — будто огромная шершавая ладонь прошлась по лифтовому потолку.

— Слышали? — вздрогнул Петушков.

В долгих странствиях по свету Тыоня обрел мудрость, однако не разучился удивляться. Он не знал, сколько ему лет, время и пространство не выстраивались для него в нечто четкое, определенное, и порой казалось, что он был всегда и везде.