— За меня? — всколыхнулась Жураева. — По поводу чего?

— По поводу квартиры. Вам должны дать в первую очередь, но претендентов много, и вот увидите, придется жить с ребенком и матерью в одной комнате, то есть втроем.

— Надо же, гуманист какой, — оторопело усмехнулась Жураева.

— Ну и забрал бы женщину к себе, тем более, что будущий ребенок вроде бы как родной, а у самого две комнаты на двоих, — Лобанов не скрывал возмущения.

— Желательно не вмешиваться в наши личные отношения с Ириной Михайловной.

— Но вы-то позволяете себе соваться в дела, в которых не компетентны.

— Антон Дмитриевич, — не то простонала, не то вздохнула Ирина Михайловна, — спасибо за внимание и заботу, но кто просил вас об этом? Я на очереди стою, как только подойдет, получу. И с чего это вас волнует мое устройство? Как-нибудь разместимся. В тесноте, да не в обиде.

— Если вам нравится это положение, ради бога… Я хотел как лучше. И потом, зная вас, вашу безгласность…

— Так-так, — Лобанов забарабанил по стенке лифта. Каждой мышцей ощущая близкое присутствие Селюкова, как можно спокойнее сказал:

— Рано или поздно Ирина Михайловна квартиру получит, а вот вы свой авторитет вряд ли вернете.

— И возвращать ничего, я его не терял.

— Это вам так кажется.

— Надо было и про мою кочегарку написать, — сказал Петушков. И было неясно, в шутку это или всерьез.

— Из-за таких шляп, как вы с Ириной Михайловной, и садятся людям на головы. Но если вам это нравится, пожалуйста…

— У вас что, и впрямь нелады с психикой? — грубо спросил Лобанов, не в силах более терпеть эти разглагольствования.

— Уточните у Ирины Михайловны, — усмехнулся Селюков. — Правда, не знаю, зачем ей понадобился этот поклеп.

— Да затем, — выкрикнула Ирина Михайловна с отчаянием, — что лучше прослыть дураком, чем склочником. — Она вынула из кармана платок и шумно высморкалась.